форум для доброжелательного общения

Объявление

"Мне Россия ничего не должна, я с ней не торговался, цены за свою русскость не назначал и Россия никогда не уславливалась со мной о чем бы то ни было. Я не очаровывался бездумно Россией и не разочаровывался в ней, как ребенок, которому мама не купила игрушку... Я просто-напросто сам и есть часть России..." (с) Григорий Кваснюк

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » форум для доброжелательного общения » История. Прошлое и настоящее » Помните! Через века, через года,- помните! Память о ТОЙ войне...


Помните! Через века, через года,- помните! Память о ТОЙ войне...

Сообщений 1 страница 30 из 201

1

Война приходит туда, где ее забывают

Там, где не помнят Победу - начинается смерть.
Кто кроме нас может сохранить эту память?

Эта тема - для тех, кто помнит.  Так получается, что о ТОЙ войне мы вспоминаем обычно 9 мая и 22 июня. А ведь именно память о ней не дает потомкам снова развязать всемирную бойню. Не давала. Память стала стираться, и как результат - то что происходит сейчас. Поэтому "чтобы помнили..."... Воспоминания, песни, памятные даты и просто свои чувства пусть будут тут. Это надо не мертвым, это надо живым (с)

Сегодня  27 января, годовщина окончания Блокады Ленинграда.
Голод... холод.. артобстрелы... они выдержали 900 дней ужаса и не сдались. Даже умирая, они не сдались. Они живы, пока мы помним...

0

2

Помните! Через века, через года,- помните!
О тех, кто уже не придет никогда,- помните!
Не плачьте! В горле сдержите стоны, горькие стоны.
Памяти павших будьте достойны! Вечно достойны!
Хлебом и песней, мечтой и стихами, жизнью просторной,
Каждой секундой, каждым дыханьем будьте достойны!

Люди! Покуда сердца стучатся,- помните!
Какою ценой завоевано счастье,- пожалуйста, помните!
Песню свою отправляя в полет,- помните!
О тех, кто уже никогда не споет,- помните!
Детям своим расскажите о них, чтоб запомнили!
Детям детей расскажите о них, чтобы тоже запомнили!

Во все времена бессмертной Земли помните!
К мерцающим звездам ведя корабли,- о погибших помните!
Встречайте трепетную весну, люди Земли.
Убейте войну, прокляните войну, люди Земли!
Мечту пронесите через года и жизнью наполните!..
Но о тех, кто уже не придет никогда,- заклинаю,- помните!

(Р.Рождественский)

0

3

Сегодня же годовщина освобождения Красной Армией Аушвица-Биркенау (Освенцима)
Если я забуду об этом, Господи, Ты забудь обо мне....

Есть только одна вещь, которая может быть хуже Освенцима - то, что мир забудет, что было такое место"
Узник лагеря Генри Аппель.

http://savepic.org/6878670.jpg

0

4

0

5

А что было бы, если б победил Гитлер? Может, все не так страшно было бы? орднунг юбер аллес, арбайтен и будет вам сало, водка...

0

6

Минобороны опубликовало национальный состав освободителей Освенцима
Согласно архивным данным, узников лагеря смерти спасало практически равное число русских и украинских солдат.

Министерство обороны России 27 января, в день 70-й годовщины освобождения нацистского лагеря смерти — Освенцима, опубликовало «Доклад о боевом и численном составе». Представленные данные о национальном составе 60-й армии свидетельствуют, что большую часть освободителей узников концлагеря составляли представители двух народов — русские и украинцы. В документе указано, что русских рядовых, сержантов и офицеров в составе армии было 42398, а украинских — 38041.

В официальной бумаге перечислены и другие народы, освобождавшие нацистский концлагерь в 60 километрах от польского Кракова. Это белорусы, армяне, грузины, азербайджанцы, узбеки, казахи, татары, чуваши, мордвины, туркмены, карелы, киргизы, финны, евреи, чеченцы, осетины, башкиры, калмыки, кабардино-балкарцы, дагестанцы, удмурты, марийцы, коми, буряты, молдаване, а также болгары, югославы, греки, латыши, литовцы, поляки, чехословаки, немцы, китайцы.

Напомним, скандал вокруг национального состава освободителей Освенцима вспыхнул после того, как в эфире польского радио глава МИД Польши Гжегож Схетына заявил, что ворота Освенцима открыли украинские солдаты. Кроме того, польская сторона не пригласила президента России Владимира Путина на празднование 70-й годовщины этого события, но позвала главу Украины Петра Порошенко.

Слова Гжегожа Схетыны вызвали настоящую бурю возмущения. Спустя несколько дней канцлер Германии Ангела Меркель, выступая на памятной церемонии, отметила, что узников лагеря освободили солдаты Советской армии, чем восстановила историческую справедливость.

0

7

«Я обманула Менгеле и смерть»

«Каждый раз, рассказывая об этом, я все переживаю заново. В памяти всплывают даже запахи, меня бросает в дрожь, несколько дней потом чувствую себя подавленно. И тем не менее я понимаю, что должна говорить об этом», — признается Дита Краус. В 1943-м, когда ей было 14, она вместе с родителями оказалась в концлагере Аушвиц-Биркенау, из которого спаслась — уже вдвоем с матерью, — пройдя селекцию доктора Менгеле. Накануне 70-летия освобождения Освенцима корреспондент Jewish.ru навестила Диту Краус в Нетании и записала историю, которую Дита «должна» рассказать.

ТЕРЕЗИН

«Я родилась в 1929 году в Праге, в семье Ханса и Элизабет Полах. Была их единственным ребенком. Жили мы небогато, в съемной квартирке в многоквартирном доме. Отец работал адвокатом, но собственной практики у него не было — он оказывал юридические услуги в службе национального страхования. В общем, мы вели скромную, тихую, спокойную жизнь.Обычный ход ее был нарушен, когда я училась в третьем классе. В доме стали ходить разговоры о некоем Гитлере, о Судетах, которые захватили немцы... Я чувствовала, что происходит что-то нехорошее, но не понимала, что именно. Родители начали искать возможность переехать в другую страну. Помню, они списывались с кем-то из Южной Америки, а еще с братом моего деда, сионистским активистом, который жил в Палестине».

В середине марта 1939 года, с установлением нацистского режима в Чехословакии, все изменилось в одночасье. В один из первых же дней домой к Полахам пришли два человека и потребовали как можно скорее освободить квартиру.

«Ничего не оставалось делать, вместе с родителями отца мы сняли квартиру в другом районе города. А сразу после этого папу уволили с работы: госслужащие-евреи первыми лишились своих мест. Нам пришлось сильно урезать расходы, экономить на каждой мелочи, даже взять к себе квартирантку, которой отдали мою бывшую комнату.

С каждым днем вводились новые ограничения. Нам запретили пользоваться общественным транспортом, посещать кафе, театры и другие развлекательные заведения... В конце концов еврейским детям запретили ходить в школы. Нужно было как-то выкручиваться, и мои родители договорились с родителями других детей нанять учителя, чтобы тот учил нас на дому.

Никогда не спрашивайте у человека, пережившего подобное, что он чувствовал. Описать это невозможно. Что я могла чувствовать? Скажем так, мне было грустно. Это как минимум…»

Летом 1942-го деда и бабушку Диты отправили в терезинское «образцовое» гетто. Отец тем временем устроился в какую-то контору при еврейской общине, что помогло ненадолго отсрочить их собственное изгнание. Однако уже в ноябре приказ явиться с вещами на место сбора получили и родители Диты. Так вся семья Полах оказалась в Терезине.

АУШВИЦ

«Живя в гетто, мы совершенно ничего не знали о месте под названием Аушвиц. Из Терезина время от времени этапировали людей, но куда — мы понятия не имели. Знали только, что куда-то на восток… Догадывались, что это место еще ужаснее, чем то, где находились мы, но, конечно, и представить не могли, насколько».

В декабре 1943 года Диту с родителями депортировали в Освенцим, в один из лагерей, предназначенных для еврейских семей из Чехословакии. Мать почти сразу тяжело заболела и была помещена в больничный барак. Через шесть недель умер отец.

«Сама дорога туда была просто невыносимой… Нас загнали в вагон для скота, в котором было так тесно, что ехать приходилось стоя — сесть было негде. На весь вагон было одно ведро, куда справляли нужду и мужчины, и женщины, и старики, и дети. За те два или три дня, что мы ехали, ни разу не было возможности опорожнить ведро. Ни еды, ни воды нам не давали. Несколько человек умерли в дороге.

Когда наш эшелон прибыл в место назначения, была глубокая ночь. Первое, что мы увидели, едва открылись двери, — ярко освещенная рампа. Резкий свет от нее бил прямо в глаза, ослеплял. Лаяли собаки. Около рампы нас встречали несколько узников в полосатых робах с палками. Тех, кто сходил с поезда слишком быстро, они этими палками избивали. Весь багаж было велено оставить в вагоне. Женщин и мужчин разделили на две колонны и заставили шагать вперед. Мы шли вдоль забора, тогда еще не зная, что он под напряжением, и только из обрывков разговоров других узников поняли, что нас привезли в Освенцим».

14-летняя Дита исполняла обязанности библиотекаря в детском блоке, организованном в одном из бараков в Биркенау. «Только не надо представлять себе библиотеку вроде тех, к которым ты привыкла. Книжек там было всего ничего, и не все не годились для чтения детям», — в подтверждение своих слов она показывает рисунок, который сделала спустя годы для мемориала «Яд Вашем» (рисовать она научилась в Терезине на уроках у художницы Фридл Дикер-Брандейс). Сложенная из кирпича печь тянется вдоль барака, разрезая его надвое, около топки — низенькая скамейка с книгами, у стен — несколько групп детей, обступивших воспитателей… Один из них — Отто Краус, будущий муж Диты.

«Книги подбирали на рампе — туда их выбрасывали, когда обыскивали чемоданы новоприбывших заключенных. Помню, были среди них атлас, краткая всемирная история Герберта Уэллса, еще какая-то книжка Карела Чапека... Дети сидели тесно прижавшись друг к другу и слушали, как учитель читал или что-то рассказывал сам. Естественно, у них не было ни бумаги, ни письменных принадлежностей… Все это организовал Фредди Хирш. Он был учителем спорта, очень харизматичным человеком. Хирш стремился создать для детей Биркенау оазис нормальной жизни, хотя бы на короткое время избавить их от ужасов концлагеря...»

МЕНГЕЛЕ

В ночь с 8 по 9 марта 1944 года нацисты провели самую масштабную акцию по уничтожению чехословацких евреев: около 4 тысяч заключенных, включая узников детского блока, были отправлены в газовые камеры. Выжить удалось лишь тем, кого отобрал для принудительных работ «ангел смерти» Йозеф Менгеле. Среди прошедших селекцию оказались Дита и Элизабет Полах.

«Отбор проводил лично Менгеле, в детском блоке. Он сидел в самом конце барака на столе, который там поставили специально для него. Мы должны были по очереди подойти к нему и сообщить ровно три вещи: свой номер, профессию и возраст — говорить что-либо еще было строго запрещено. После этого Менгеле пальцем указывал, в какую сторону идти. Те, кого он отбирал, собирались в одном углу барака, все остальные — в противоположном.

Пройти селекцию могли лишь те, кому было от 16 до 40 лет. Мне на тот момент было только 15, и я пошла на обман, добавила себе один год. А моя мама, наоборот, «сбросила» пару лет: ей тогда было уже 42. Повезло, что никто не стал проверять наш возраст...И вот подошла моя очередь. «73000. Шестнадцать. Художница», — сказала я.Решила назваться художницей, чем очень его заинтересовала. Дело в том, что слово Maler на немецком означает и «художник», и «маляр». Менгеле задержал меня и спросил, что именно я умею делать — красить стены или рисовать портреты. Я ответила, что рисовать. Тогда он спросил, смогу ли я написать его портрет. Я страшно испугалась, но, понимая, что должна оставаться храброй и уверенной в себе, сказала «да». Он показал, в какую сторону мне идти, и на этом наш разговор закончился. Видимо, так он себя в тот момент развлек.

На принудительные работы в Германию должны были отправить тысячу женщин, прошедших селекцию. Но прежде нас перевели в соседний, женский, лагерь, где мы провели два-три дня в не менее страшных условиях, чем были в Биркенау. Постоянное унижение, побои… Одну из женщин наказали за неправильное выражение лица. Уголки рта у нее от природы были слегка приподняты, будто в улыбке. Надзирательница подумала, что та над ней насмехается, и наказала: заставила встать на колени, вытянуть вверх руки, и в каждую положила по кирпичу. Так эта женщина мучилась несколько часов. Девушек, которые пытались ей как-то помочь, тут же избивали.

В день отъезда нам стали брить головы. И каждый раз, когда приходил мой черед, я умудрялась пристраиваться где-то подальше, пропускать очередь. В итоге меня так и не обрили, уже пришло время садиться в поезд».
http://www.jewish.ru/history/facts/2015/01/ditaf3.jpg
Около года Дита и Элизабет Полах провели на принудительных работах в Гамбурге, а в марте 1945-го их перевезли в концлагерь Берген-Бельзен, куда спустя несколько недель вошли британские войска. Дита вернулась в Прагу — одна: ее мать умерла в лагере для перемещенных лиц через два месяца после освобождения.

Сразу после возвращения она снова пошла в школу, которую в 10 лет была вынуждена оставить. Вскоре судьба снова свела ее с Отто Краусом, воспитателем, учившим узников детского блока в Биркенау географии и истории. Через два года они поженились, в 1949-м репатриировались в Израиль и более 30 лет проработали учителями в молодежном поселке под Нетанией.

«Я была одной из самых молодых среди тех, кто пережил Освенцим. У детей есть особенная способность к выживанию. Дети менее уязвимы, чем взрослые. Они умеют смиряться, адаптироваться. Умеют принимать вещи такими, какие они есть, не думая о том, что все может быть иначе...»

+1

8

Перенесу сюда посты форумчан с ТОФа (надеюсь, не обидятся)

Muchspb
По воспоминаниям моих зима 41-42 была страшна своей неопределённостью и неготовностью к ТАКОМУ. Тем паче мои были эвакуированными (семьи комсостава) из нынешнего Петродворца и у них небыло НИЧЕГО. Хозяйки знают, что значит встретить беду в РОДНОМ доме: там крупа заволялась, соления, та же соль...
А мои думали, мол щас немца отгонят и вернутся. Прабабка вообще прыгнула в машину в последнюю минуту, кинув ключи от дома сестре. Умерла от дистрофии в 20-х числах декабря 41-го, 1 или 2 ров на Смоленском. По документам первый, во сне бабушке сказала во втором

А так, чисто по смертности хуже было во вторую зиму, когда подъели всё и ослабление организма накопилось. Хотя морально было уже легче, да и готовились... Именно во вторую зиму людоеды съели моего двоюродного дядю, 10 лет... Дед пропал без вести либо в августе 41 (по БД Мемориал), либо в октябре (по извещению), стрелок-радист. Бабка считала в августе, при бомбежках немцев днём во время Лужского прорыва...

Выжили чудом, бабушку взяли в столовую дедовой в/ч, маму - в приёмник для детей, их старались подкормить.

P.S. Золото сменяли на хлеб ещё в конце ноября, все кольца на 2 буханки.


mpal
Да вторая зима была тяжелее намного, кроме того у людей понизися порог "невозможного"

Кстати ещё вначале сентября были в аптеках и витамины и гематоген и их можно было купить. Мои говорили, что всё равно не покупали пачками, чтобы и другим досталось и стыдно было всё скупать.


Muchspb
Первой зимой очень сильно бомбили. Потом привыкли да и немцы больше надеялись на голод. Плюс огромное число беженцев - по ним пришёлся первый удар.
А так, я не претендую на истину, просто рассказываю МНЕНИЕ ОЧЕВИДЦЕВ. Хоть может они и заблуждались


Тиль
может, проблема в том, что зиму 1941-42 по каким то причинам разделили на две части. вот и получилась первая и вторая зима. и есть еще один момент: приведёный документ фактически учитывал жителей Ленинграда. а беженцы? вы правы: ничего не имеющие имели меньше шансов на выживание. и в принципе, от голода людей погибло больше чем от бомбёжек. мои жили в казани во время войны. было голодно. ели траву. бабуля плачет, вспоминая это. но по сравнению с Ленинградом это было шикарно.
и еще, не могли бы вы чуть больше воспоминаний своих написать. это будет полезно живущим


Muchspb

О начале войны.
Не поняли толком, точнее не придали значение. Дед год как вернулся с Финской, во время которой о войне напоминали только крест-на-крест заклееные окна да тренировки по затемнению. Думали почему то что и в этот раз так будет. 23 го июня деда мобилизовали, точнее он мобилизовался сам, по привычному с Финской пути. Он работал в Аэрофлоте, радистом-механником - перешёл на своём же аэродроме на другую площадку к воякам.
А мои продолжали жить как жили, дед иногда заскакивал, передавал что нибудь из лётного пайка, постираться, то, сё...
До сих пор гадаю где они базировались. Подходят два с половиной места, но склоняюсь к Гатчине, тогда Красногвардейску.
Последний раз деда видели 19 или 20 августа. Он приехал со словами что немцы прорвались под Лугой, и что его отпустили помочь эвакуировать семью. Бабушка ехать не хотела, но он цыкнул, сказал что не на долго и немцев они быстро отгонят. Быстро собрались, сели в машину к другим.... Как уже говорил, в последний момент, буквально в чём была, в машину запрыгнула прабабушка. Так началась наша блокада....
А дом наш ещё оказывается цел, хотя уже лет тридцать как расселён, под снос. И в нём живут. В позатом году привозил туда маму.
Вот фото
http://i.imgur.com/1PefEvk.png


Сообщение от Реакция
Пока была жива моя мама (она блокадница, коренная ленинградка, вся ее семья -17 человек осталась лежать на Пискарёвскомском, старший брат погиб при прорыве блокады, долгие годы считался пропавшим безвести и только год назад мы узнали где и когда он погиб, захоронен под Волховом ) мы этот день очень торжественно отмечали, на уровне 9 мая.
В Одессе существует Общество блокадников Ленинграда - это люди, которые пережили блокаду Ленинграда и волею судеб оказались после войны в Одессе. К сожалению осталось таких людей очень мало. Этому обществу большую помощь оказывает Гриневецкий. Год назад он помог с финансированием и изданием сборника воспоминаний одесских блокадников- пронзительная получилась книга с фотографиями и живыми воспоминаниями людей. На улице Ленинградской установлена мемориальная доска. В РФ создано Общество потомков блокадников. Нас, одесситов, чьи близкие пережили блокаду,тоже приняли в это общество. Таким образом сохраняется память и историческая правда, не прервется, хочется надеяться, преемственность поколений.

0

9

С ФБ

Irene Roitberg

Это было в Дахау.
Ему было двадцать, когда его забрали в концлагерь. Он выучил татарский за месяц, с песнями и молитвами, и даже научился играть на думбыре, чтобы выдать себя за татарина, обмануть немцев, выжить. Так он стал Сашей Серебряковым.
Однажды к нему подошёл капо.
- Я узнал тебя Лёнька Оксенштейн. Никакой ты не татарин. Ты – еврей, и я тебя сдам. Хочешь жить, - отдавай мне свой паёк, - или сдохнешь, - сказал предатель и рассмеялся ему в лицо.
Он стал отдавать свою скудную краюху хлеба капо, и уже шатался от голода, смерть уже принимала его в свои объятья, когда к нему подошли подпольщики.
- Лёня, что с тобой? – спросили они.
Он рассказал им.
- Завтра на рассвете стой там, где выносят трупы.
Он сделал как они сказали, пошёл туда. Под утро он увидел как выносят мёртвого капо.
Подпольщики задушили предателя и спасли жизнь моего деда - Льва Исаковича Оксенштейна.
Всякий раз, когда он рассказывал эту историю, он пел по-татарски, с таким задором, несмотря на свои годы, что эта песня, - слова которой были нам совершенно не понятны, - казалась гимном жизни и радости.
Дед был самым жизнерадостным, самым простительным человеком из всех, кого я когда-либо знала.
У меня был герой. Был и есть. И потому я не верю в сегодняшних, что знаю правду из первых уст.

0

10

Поэт Александр Гутин

Вектор стыда давно сместился. Стало очень либеральненько упрекать быдло фразочкой "дедывоевали". Мол, давайте, теперь надрачивайте на это всю свою никчемную жизнь. Эге-гей, алконафты! Давно пора забыть былые обиды, понять и простить. Немцы, мол, не те. Русские тоже. А украинцы так тем более. Надо жить по-современному. Чтоб едино и весело. С маффинами и мохито.
Вектор стыда сместился. Многие деды зря прожили свои жизни, оказывается. А некоторые даже умерли зря. Кто их просил? Уж не эти модные парни в крутых очочах. И вообще, может надо было сдать Ленинград? Люди остались бы живы. Наверное. Может быть. Если бы повезло. И Сталинград. Зачем эти жертвы? Могли бы вообще договориться с Гитлером. Как французы или итальянцы. Или кто там еще?
Договориться с Гитлером. Договориться. И Холокоста не было. Евреи напиздели, других тоже убивали. Это же евреи, понимете? Ну, вы понимаете. Нет, их убивали конечно. Сжигали, там, газом тоже травили.Ну, не вот прямо так, чтобы Холокост.
Вектор стыда сместился. И сегодня в Освенциме, том, который Аушвиц, ну, в том, который освободили советские солдаты, стыдливо стоят на красивой трибуне те, кто никакого отношения к освобождению не имеет. Хотя почему стыдливо? Им не стыдно. Потому что им стыдно другое. Пригласить тех, кто имеет к этому отношение. Чтобы они стояли рядом, не смотря на какие-то взаимные упреки. Потому что это Освенцим. Потому что это немного выше низкого.
Вектор стыда сместился. Люди все начинают забывать. У людей очень плохая память. И всегда находится тот, кто эту память освежает болью. И тогда вектор стыда возвращается туда, где он должен быть. Жаль, что не надолго.
Мира вам.

+1

11

Muchspb

Наша блокада.
Воспоминания о воспоминаниях.
Осень 41.

По прибытию в Питер моих разместили в бомбоубежище, вместе с другими эвакуированными. Тип бомбоубежища сейчас можно посмотреть при подходе к Смоленскому кладбищу от метро Василеостровская, в самом конце (начале) 7 линии справа. Тут мама не помнит, то ли это тоже самое, то ли в подобном где то рядом. Заранее извиняюсь, что не привожу фото, т.к. пишу с планшета. В следующий раз.
Жили там с месяц. Как я понял, особо ими никто не занимался, а кормёжка становилась всё хуже и хуже. Во всяком случае мама помнит, что есть хотелось ОСТРО и она канючила еды.
Именно тогда моя прабабушка первый и единственный раз в своей жизни украла. Заметила у кого то из обитателей бомбоубежища мешочек с горохом, куда прячут, ночью прокралась и украла. Добычу потом мололи, вымачивали, заворачивали в бинт и давали маме сосать - говорит сильно сбивало и утоляло голод.
Прабабка, сильная и набожная женщина, не простила себе этого поступка до самой своей смерти в декабре, по воспоминаниям бабушки всё переживала и корила себя, и молилась, прося Бога простить её.
А беженцев стали наконец расселять по квартирам, чьи хозяева эвакуировались. Бабушка пошла работать на какое то предприятие, прабабушку тоже куда то (куда? - надо спросить) приставили к делу, назначили пайки, а маму - маму отдали в детский сад (они тогда ещё работали). Там и произошёл примечательный случай, отголоски которого - в той или иной интерпритации, я слышал в своей семье не раз
Мать в садик идти нежелала категорически, однако времена крутые, люди суровые - не забалуешь, надо - значит надо. Бабка сдала мать в садик и поехала на работу. А везла её в садик - на трамвае. Эта маленькая ... Запомнила это и...
Бабке дозвонились до работы и сказали что Роза сбежала. Та отпрашивается с рабочего места, хочет ехать искать Розу и тут начинается обстрел. Сильный. Пока ждала окончания - думала поседеет (а может и поседела). С окончанием обстрела двигает в садик и .... Сталкивается там с соседкой, которая приводит мать ... из дому. Эта малявка под обстрелом, по трамвайным путям пришлёпала домой, где и была ей обихожена.
Мать вспоминает, что её целовали и били одновременно
To be continue....

0

12

Мёртвые

Мне кажется: когда гремит салют,
Погибшие блокадники встают.

Они к Неве по улицам идут,
Как все́ живые. Только не поют.

Не потому, что с нами не хотят,
А потому, что мёртвые молчат.

Мы их не слышим, мы не видим их,
Но мёртвые всегда среди живых.

Идут и смотрят, будто ждут ответ:
Ты этой жизни стоишь или нет?..

0

13

Мне кажется:
Когда гремит салют,
Погибшие блокадники встают.
Бывает так, что им несут венки,
А мёртвые сжимают кулаки.
Они к Неве
По улицам идут,
Как все живые,
Только не поют:
Не потому, что с нами не хотят,
А потому, что мертвые молчат.
Мы их не слышим,
Мы не видим их,
Но мертвые
Всегда среди живых.
Идут и смотрят
Будто ждут ответ:
Ты этой жизни стоишь или нет?
За залпом залп
Гремит салют.
Ракеты в воздухе горячем
Цветами пестрыми цветут,
А Ленинградцы
Тихо плачут.
Их радость велика,
Но боль
Заговорила и прорвалась:
На праздничный салют
С тобой –
Пол-Ленинграда не поднялось…
Рыдают люди, и поют,
И лиц заплаканных не прячут.
Сегодня в городе салют!
Сегодня Ленинградцы плачут…

0

14

0

15

Muchspb

Наша блокада.
Воспоминания о воспоминаниях.
Осень-Зима 41.

С наступлением поздней осени дела становились всё хуже и хуже. Паёк все меньше и меньше.
Здесь в хронологии сплошной беспорядок. Я так понял, что то ли в связи с попыткой эвакуации садика, то ли из-за общего ухудшения обстановки и садик, и место работы прабабушки закрылись. Наступал ГОЛОД. Бабушку перевели полностью "на казарму", только выпускали по увальнительным. О, вспомнил, она в госпитале работала, вроде санитаркой????
Знаю, что маму закутывали и оставляли дома, а прабабушка пыталась "отоварить" карточки и в компании ей подобных подруг организовывали экспедиции в окресности Питера в попытках откопать из под снега неубранные, или оставшиеся после уборки овощи. Смутно помнится, что, якобы была у них экспедиция на разбомбленные Бадаевские склады в попытках набрать "сладкой земли" (от растаявшего от жары сахара) - вроде не очень удачная. И более успешный поход куда-то в район Аэропорта, конца нынешнего Московского пр-та - там раньше были поля. Блин, и всё это в условиях осадного положения и прифронтовой полосы с обстрелами и бомбёжками
Только мать всё равно слабела и перестала ходить На обстрелы перестали обращать внимание, ибо голод ПРИТУПЛЯЛ все чувства, в т.ч. и чувство страха. Прабабушка видимо скармливала матери свой хлеб, мама помнит, что она говорила что сыта. В конце ноября свалилась и она. Отвезли её в ныне Покровскую больницу, с диагнозом какая то там дизентерия, но бабушка говорила мне, что это следствие дистрофии, когда уже кишечник пищу не усваивает Кстати, она от голода не худела, а наливалась водой - пухла в прямом смысле этого слова. Во время увольнительных бабушка разрывалась в прямом смысле этого слова: успеть накормить и обиходить маму и успеть к прабабушке. Взять на работу маму не могла - она не ходила от слабости.
Тут маму в темечко Бог поцеловал. Было так. В дом попал снаряд, но в комнате где спала мама завалилась только НАРУЖНАЯ стенка. Бабка застала сюрреалестическую картину: ранняя зима, снежок, нутро комнаты на распашку и у противоположной стены спит мама. Военные поднялись по целой (!) лестнице и вынесли маму....
To be continued...


Наша блокада.
Воспоминания о воспоминаниях.
Зима 41 часть 1.
Как я уже говорил, в декабре умерла пробабушка. Как это произошло мы не знаем. Когда, спустя дней 5-6 после последнего посещения, бабушка пришла в Покровскую больницу (тогда - больница им.Ленина, если не ошибаюсь) обнаружила что пробабушки нет. В приёмном её убеждали, что её мама находится на старом месте, просто бабушка её якобы не узнаёт из-за болезни и дистрофии. Бабушка настояла на своём, и тогда вызвали врача и какую то медсестру. Она вспоминала, что когда подняли матрасы (больные лежали под 2-3 матрасами, ибо топили плохо и в палате было очень холодно) она увидела измождённую маленькую чернявую старушку или женщину, было не очень понятно. Когда её спросили - где, мол, женщина, которая здесь лежала, та тоненьким голосом ответила, что, мол, она дней пять (шесть) как умерла, вот и её положили на её место. Врач нисколько не удивился и велел кому то подготовить и выдать бабушке документы о смерти.
Бабушка кинулась узнавать, где мол тело, чтобы похоронить или могила, а ей ответили что вышло распоряжение о похоронах умерших и погибших в братских захоронениях, и тело буквально вчера-позавчера увезли на Смоленское кладбище. Она пешком побежала туда.
На кладбище она нашла шеренгу вырытых рвов. Напротив них в штабелях лежали тысячи тел, закоченевших, покрытых инеем и снегом. Пара рвов была закопана, один наполнен трупами в несколько слоёв, но ещё открыт. Стоял, вспоминала, бульдозер и несколько человек разгружали машину с трупами и складывали их в штабель. Бабушка отдала им что то съестное, не помню что (захватывала в больницу для мамы) и они её выслушали, и сказали, что мол ищи если хочешь, только где тут в замороженных поленницах кого то найдёшь, и вообще из Покровки 3-5 дней назад все мол уже в первом рву. Вот и всё.
Бабушка ходила поминать свою маму к первому рву много лет, но где то с конца 60-х прабабушка стала ей часто сниться. Во снах она просила у бабушки прощенья что "умерла и не смогла помочь поднять Розочку", укоряла за съестное отданное мужикам на кладбище и говорила что лежит не в первом, а во втором рву. Вот и думай что хочешь. Один и тот же сон многократно?
Насчёт персонала в больнице. Бабушка не держала на них зла, ибо каждый выживал как мог. Очевидно, что пока родственники не хватятся или определённый срок некоторых умерших не "проводили" документально, продолжая получать на них какие то продукты для себя или своих семей. Может и начальство было в курсе, но КАК ему поддержать свой персонал? Я, почему то, их понимаю и прощаю их нехитрый гешефт.
Ещё в конце ноября - декабре произошло два важных события:
1) после попадания снаряда в первый дом, моих переселили на новое место (об этом позже);
2) бабушкин госпиталь попал под бомбёжку (обстрел) и перестал существовать.
Да, бабушка не была в нём в этот момент (была где то, не помню), но лишилась работы и перешла на "иждевенческую" норму.
Это был растянутый конец....

0

16

Реакция

Мы из блокады.
Твои имена, Одесса

Сборник воспоминаний жителей блокадного Ленинграда.

Этот сборник создавался с 2007 по 2012 год. Многих из тех, чьи воспоминания в него вошли, уже нет в живых. Тираж очень маленький - на презинтации раздавали членам одесской общественной организации "Жители блокадного Ленинграда"
Это воспоминания моей мамы. Курсивом мои дополнения.

Мне было 12 лет когда началась война. 22 июня 1941 года я, как и многие ленинградские дети, находилась в пионерском лагере на станции Сиверская и готовилась к празднику открытия второй смены, когда во внеурочное время раздались тревожные звуки горна. Начальник лагеря объявил нам о вероломном нападении Германии на СССР и о том, что в ближайшие дни мы вернемся в Ленин град. Так закончилось мое счастливое детство.
В нашей семье было четверо детей. Старший брат Валентин служил в армии, в 1943 году он погиб на фронте ( на самом деле брат Валентин погиб в 1944 году при прорыве блокады, в Чудовском районе возле деревни Посад, там и захоронен, мы об этом узнали только в 2013году – так как в сообщении 1943 года было написано « пропал безвести»). Дома оставались я и еще две сестры, 15 и 17 лет, мама, папа и тетя. Из всех продуктовых запасов у нас было 1л растительного масла, два килограмма пшена и кило гречи.
Мы рыли во дворе траншеи, куда прятались при бомбежках. Однажды соседка замешкалась и ее убило осколком на пороге дома. Это была первая смерть, которую мне пришлось увидеть. Потом их было много – горьких и страшных.
Первое снижение норм выдачи хлеба по карточкам было проведено 2 сентября 1941 года, а всего их было 5. Наименьшая норма в декабре составила для рабочих 250 грамм, а для остальных - 125 грамм, и ничего больше. Осенью мы ходили на окраины города и собирали на полях капустные кочаны и хряпу, мерзлый картофель и желуди. В траншеях зимой никто не прятался – в них складывали покойников.
Самыми ценными вещами блокадной поры 1941-1942 гг стали :
1. Самовар, в котором можно растопить снег и сварить кипяток
2. Печка – «буржуйка», в которой сгорела вся наша и соседская мебель, обои, с которых предварительно соскабливали клей , варили и ели.
3. Валенки, в которых можно было двигаться до магазина.

Однажды среди инструментов мы нашли две плитки столярного клея. Мы сварили из него «студень» - это был праздник.

С декабря 1941 года в нашей семье из 7 человек (те кто жили в этой квартире, несколько раз семья переезжала к родственникам, в другой район Ленинграда из-за угроз особенно сильных обстрелов, мама рассказывала, что около месяца они жили у тети на Большом проспекте на Петроградской, так водной квартире их собралось 13 человек.) могла ходить только старшая сестра, которая поддерживала всю семью. Первым 1 февраля 1942 года умер отец, через месяц тетя Нина, ей было 24 года, через два месяца мама и бабушка. Все четыре покойника лежали в соседней комнате до апреля. Похоронить их у нас не было сил. В середине апреля к нам пришли две женщины из райисполкома. Меня отвезли в детский дом, сестер – в ФЗУ (фабрично-заводское училище). Мы навсегда расстались с нашим домом и никогда больше его не видели. (семья мамы жила на Институтском проспекте – это Выборгский район, возле Лесного института. Улица была застроена двухэтажными деревянными домами – весь квартал в результате бомбардировок и артобстрелов полностью сгорел. )

22 июня 1942 года наш детдом эвакуировли из Ленинграда через Ладогу пароходом ( два парохода везли детей-сирот - налетели самолет фашистов, один пароход потопили, другой, на котором была мама - прорвался) в Ярославль, а оттуда по Волге дальше. В дороге я совсем расхворалась В Ульяновске меня сняли с парохода и отправили в больницу. Я была без сознания. Через месяц я выздоровела – диагноз моей болезни был «голод». Для полного выздоровления меня отправили в загородный пионерский лагерь.
В сентябре детей, не имеющих родителей, и достигших 14 лет направляли в РУ (ремесленное училище) на Заволжском военном заводе. Мне 14 лет еще не было, но и не было у меня никаких документов. Я хотела стать взрослой, получить профессию и рабоать на Победу. Поэтому я сказала что родилась в 1928 году. Меня взяли в ремесленное училище. Но этот год стал для меня очень трудным. Жили мы в общежитии в Ульяновске, а завод находился в Заволжье, куда приходилось добираться поездом через Волгу. Зимние холода, плохая одежда, обувь на деревянной подошве, неокрепшее после блокады здоровье дали свои результаты. Однажды в январе возвращаясь со второй смены после 12 часов ночи. Я упала и не смогла идти дальше. Незнакомый рабочий поднял меня и на руках принес в общежитие. Меня оттирали снегом, поили кипятком, и. завернув в несколько одеял, отогрели и вернули с того света. Прошло 60 лет. Но я до сих пор помню этих людей.
Осенью нас, ленинградцев, отправили на уборку картофеля чтобы хоть немного подкормить. Завод на котором мы учились и работали выпускал снаряды – многие из нас были маленького роста и я тоже, мне ставили под ноги ящик, чтобы я могла работать на станке и обтачивать болванки для снарядов. В 1944 году я закончила РУ и была направлена в освобожденный Киев на работу вместе с заводом, где и встретила День Победы. На следующий день, 10 мая 1945 года мне исполнилось 16 лет.
Мои сестры тоже остались живы . Старшая в 18 лет в апреле 1942 года ушла добровольцем на фронт (прошла всю войну – санитарка, связист, водитель грузовика, была несколько раз ранена, в конце войны вышла замуж за солдата из западной Украины и уехала жить к нему в Дрогобыч, там три года назад умерла), а среднюю эвакуировали в Новосибирск (эта мамина сестра до сих пор живет в Новосибирске)

В августе 1945 года я вернулась в Ленинград. Одновременно с паспортом мне вручили медаль за «Доблестный труд в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 годов»

В 1946 году мама поехала в Новосибирск к сестре, но жить там не смогла. Интересна история приезда мамы в Одессу. Как она рассказывала сама – жить в Ленинграде она не могла – слишком тяжелы были воспоминания, практически погибли все родные – бабушки, дедушки, отец, мать, брат, родные тети. Остались живы и вернулись в Ленинград только несколько родственников, которые были в эвакуации . Но мама так намерзлась за время блокады и войны, что выбрала на карте СССР самую южную точку и попросила на вокзале билет до Кушки. Денег у нее не хватило. Тогда ей в кассе предложили билет до Одессы. Так весной 1949 года моя мама приехала в Одессу, полюбила наш город, вышла здесь замуж и прожила здесь до самой смерти.
Когда я приезжаю в Ленинград, то в первый же день беру цветы и еду на Пискаревку. Обхожу все плиты с надписью «зима 1942», «весна 1942» . На Пискаревке создана электронная база всех захороненных. Из нашей семьи в этом списке только 8 имен – места захоронения остальных неизвестны. Всего наша семья в блокаде потеряла 17 человек.

Я никогда не забуду мамины рассказы. Не забуду, как мама делала запасы – в доме всегда должно было быть несколько килограмм муки, крупы, масло, спички, мыло. Мама любила подходить к нашему шкафу-кладовке, где мы храним все наши летние заготовки, и говорила : «Если бы у нас было столько продуктов, никто бы не умер».

И стихотворение

Память
Прошло полвека, как снята блокада
Но живы те, кто пережил её,
Кто помнит страшный голод Ленинграда
И опустевшее, холодное жильё.

В котором жили дети Ленинграда
Прижавшись к мертвой матери своей
Погибшей от фашистского снаряда,
От голода и от блокадных вшей.

Распухшие, больные ребятишки
Страдали от водянки и цинги
И некому им постирать бельишко
И некому подать глоток воды...

Те дни для них казались сущим адом
Исчезло разом счастье, детство, мир.
Снаряды, бомбы рвались где-то рядом,
Шёл запах смерти из пустых квартир.

Кто жив остался, помнит как соседка
В распределитель детский отвела
И, угостив, дурандовой конфеткой,
С трудом домой обратно побрела.

А дальше -детский дом, Дорога Жизни...
И, наконец, победа над врагом
И слава- всем защитниками Отчизны
И слезы - к невернувшимся в свой дом.

Прошло полвека, как снята блокада
Ты стал седым, детдомовец, родной,
Но детский дом и подвиг Ленинграда
Хранишь ты свято в памяти живой.

январь 1994 года, автор Забокрицкая К.В. - ребенком пережила блокаду.

0

17


0

18

0

19

0

20

Удивительным образом эта документальная короткометражка умудряется отправить в блокадный Ленинград. Полностью погрузить. Как будто ты через окошко видишь все сам. Страшно...

0

21

0

22

Muchspb

Наша блокада.
Воспоминания о воспоминаниях.
Зима 41-42 часть 2.

Как я уже говорил ранее, из разрозненных воспоминаний мамы и бабушки я делаю вывод что к Новому 1942 году нашу семью посетил маленьких полярный лис. Службы (работы) нет, следовательно подкорма нет, мама от голода не ходит уже, разве что в новую (в смысле на новом месте) квартиру переселили, коммунальную, в комнату где жильцам, видимо, повезло ещё меньше....
Бабушка решила сменять на продукты обручальные кольца её и прабабушки, пошла к продавщице (или заведующей?) магазина, где отоваривала карточки. Извините, мне трудно передать саму сцену, хотя её описание я сам слушал от бабушки, пока она была жива, в уже очень вменяемом возрасте. И полностью описывать её не буду из уважения к ней. Ладушки. Скажу одно - хлеб НЕ ПРОДАВАЛСЯ а ВЫМАЛИВАЛСЯ на коленях достаточно долго. Упыри насасывались с людских страданий от души, ещё и корчили из себя богов (первая фраза была: зачем МНЕ твоя дешёвка! и показ рук, на КАЖДОМ пальце которого было по 3-4 кольца с камнями). Может по этому я .... не люблю торгашей. Понимаю, что люди разные но .... очень не люблю, но да не обо мне речь. Резюме: последние ценности обошлись нам в оду буханку блокадного якобыхлеба. Амбец!
Я, кстате, спрашивал - мол КАК ЭТО сочеталось с соцзаконностью и просто с моралью, на что бабушка сказала что, мол, я многого хочу от блокадных доходяг, а милиции тогда и не было почти - видимо более важным была занята, да и ей (милиции) досталось, в частности тогдашний участковый сам погиб, и семью перед этим схоронил , только дочку успел эвакуировать. Да и перед боле-менее сильными людьми ЭТИ себя вели, думаю, по другому.
Во общем, когда году так в 43-44 вспомнили и пришли, данной мадамы давно уже след простыл. А сейчас потомок оной важно вещает нам о том, что свой капитал он ЯКОБЫ ЗАРАБОТАЛ своими умениями и трудом Ну да ладно об этом.
Хлеб не помог, помог случай! Бабушка встретила на улице сослуживцев деда, знакомых, мало встретила - она их и они её узнали. Оказалось, где то на Васильевском острове (кстати - где) находилась его бывшая часть, или филиал какой то её, вообщем взяли её туда для начала посудомойкой в ЛЁТНУЮ СТОЛОВУЮ, впоследствие она доработалась до повара. Подтверждаю - пироги она готовила, закачаешься, фкуссные и по ассортименту не хуже нынешнего "Пирогового дворика" какого-нибудь.
Дальше - банально. Сначала носила маме кашу и остатки продуктов за щекой (работников столовой при выходе ОБЫСКИВАЛИ!). Когда та смогла вставать сама, то брала с собой, тайно подсовывали её под забор (был лаз, куда взрослый не пролезет) или через забор, ставили за плитой - и мать всю смену стояла тих-тихо, чтобы в конце получит ЦЕЛУЮ ТАРЕЛКУ вкусной каши. А потом появились .... кажется коммуны. если не ошибаюсь.

0

23

0

24

0

25

0

26

0

27

Muchspb

Наша блокада.
Воспоминания о воспоминаниях.
42-...

О периоде "поздней" блокады воспоминания моих не сильно систематизируются, отрывисты и с купюрами. И тем не менее.
К исходу зимы 1942, видимо с налаживанием движения по "Дороге жизни" власти стали пытаться хоть как то помочь населению с целью подкормить его перед эвакуацией И продукты всё же завозились.
Немного увеличили паёк, а по карточкам стали продавать редко, но ДРУГИЕ продукты (не хлеб)ю
А в районах для детей и подростков (кто не мог работать) организовали так называемые КОММУНЫ. Попала туда и мама. Что это такое: в боле-менее отапливаемом помещении собрали личинок доходяг с целью отогреть и хоть чуть-чуть подкормить, пусть пустым супом или ложкой каши, но ведь паёк оставался как бы при них, а это - доппитание. Чтото типа смеси детского сада с детдомом. По мере откорма более старших - эвакуировали. Ну и конечно "освобождали" родителей для работы "на фронт".
Именно в коммуне мать впервые за 5 месяцев помыли, остригли и избавили от вшей. Мама вспоминала, что очень обижалась за расставание с волосами, хотя, кажется, чего там эта пигалица понимала?
Не смотря на очевидные "плюшки" коммуны, жизнь там была видно не сахар, потому как мама всегда "врёв" просилась назад к бабушке, и не хотела идти обратно. Угроза отдать её "в коммуну" всё детство заменяла у неё нынешнее "позвать бабайку" или "отдам в милицию"
Бабушка же, в редкое освободившееся время делала вылазки "за харчами" к подругам и сослуживцам, жившим на тогдашних окраинах Питера.
В частности, в последний приезд мамы узнал, что та ездила в деревню Коломяги на огород к подруге - помогать ухаживать за толику урожая.
Я сейчас живу в этом районе Питера, он да-а-алеко не окраина, ну и относительно фешенебелен, ибо наполовину под малоэтажной застройкой.
На сим закончу, и если не надоел - в следующий раз расскажу, пожалуй, о крысах, о людоедах, и о нашем доме, где мои встретили Победу.

0

28

Как заставляют забыть....

В Тарту на скандальной выставке на тему Холокоста выставлены работы, запрещенные к показу в Германии (видео)

Неоднозначная выставка, посвященная Холокосту, открывается в Тарту. Скандальные работы польских художников трактуют Холокост в юмористическом ключе, что вызвало осуждение представителей Тартуской еврейской общины, передает «Актуальная камера».

Открывает выставку панорама, знакомая зрителю по десяткам американских фильмов. Большие белые буквы на фоне Голливудских холмов. Только здесь вместо надписи «Голливуд» — слово «Холокост». Художники, скандальные работы которых вызвали противоречивые отклики по всему миру, трактуют травмирующую тему в юмористическом ключе.

Авторы шокирующих комиксов, видео и картин — польские художники, большинство из которых не раз участвовали в Венецианской биеннале. Провокация, считают организаторы выставки, позволяет вспомнить и заново пережить трагические события, справиться с которыми художникам помогает юмор.

«Юмор и ирония — это один из способов пережить травму. Эта выставка говорит, скорее, не о самом событии, она пытается понять, как мы — поколения, живущие после этого, пытаемся справиться с травмой. Юмор — способ справиться с событиями, травмировавшими человеческую душу», – говорит координатор выставки "Моя Польша. Вспоминая и забывая" Юлия Полуяненкова.

Среди работ — скандальное видео художника Артура Жмиевского, которое было запрещено к показу в Германии. Съемки проходили в стенах бывшей газовой камеры в Аушвице: на видео полностью обнаженные люди, радостно играют в пятнашки перед предстоящей казнью.

Другой ролик Жмиевского демонстрирует бывшего узника Освенцима, который поддается на уговоры обновить сделанную в лагере татуировку с порядковым номером.

Работы, обыгрывающие тему смерти миллионов людей, вызвали протест представителей Тартуской еврейской общины.

«Я думаю, что в Холокосте нет ничего веселого и ничего ироничного. Это трагическая тема, и это видео, на мой взгляд, совершенно неадекватно и неуместно. На то, где показывается игра в подвале, смотреть невозможно — это отвратительно. А что касается истории с татуировкой, то у меня создалось впечатление, что человека унижают второй раз, требуя от него, настаивая, вытягивая из него обновления этой татуировки. Этим ему напомнили, что как он раньше был мебелью, так и остался мебелью, на которой стоит инвентаризационный номер», – говорит член Тартуской еврейской общины Роман Смушкин.

Глава Тартуской еврейской общины Илона Смушкина добавляет: «Я не в состоянии смотреть больше трех секунд то, что показывали в газовой камере. А бедного старика, которого мучили в Аушвице, теперь мучает этот молодой человек, который делает произведение искусства».

Провокационные работы польских художников выставлены в Тартуском музее искусств до 29 марта.

0

29

Женщины на войне: правда, о которой не принято говорить
Женщины на войне: правда, о которой не принято говорить
«Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи… Уходи… У тебя еще две младших сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами…». Правда про женщин на войне, о которой не писали в газетах…

Ко Дню Победы блогер radulova опубликовала воспоминания женщин-ветеранов из  книги Светланы Алексиевич.

“Ехали много суток… Вышли с девочками на какой-то станции с ведром, чтобы воды набрать. Оглянулись и ахнули: один за одним шли составы, и там одни девушки. Поют. Машут нам – кто косынками, кто пилотками. Стало понятно: мужиков не хватает, полегли они, в земле. Или в плену. Теперь мы вместо них… Мама написала мне молитву. Я положила ее в медальон. Может, и помогло – я вернулась домой. Я перед боем медальон целовала…”

………………………………………………………

“Один раз ночью разведку боем на участке нашего полка вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы послышался стон. Остался раненый. “Не ходи, убьют, – не пускали меня бойцы, – видишь, уже светает”. Не послушалась, поползла. Нашла раненого, тащила его восемь часов, привязав ремнем за руку. Приволокла живого. Командир узнал, объявил сгоряча пять суток ареста за самовольную отлучку. А заместитель командира полка отреагировал по-другому: “Заслуживает награды”. В девятнадцать лет у меня была медаль “За отвагу”. В девятнадцать лет поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба легких, вторая пуля прошла между двух позвонков. Парализовало ноги… И меня посчитали убитой… В девятнадцать лет… У меня внучка сейчас такая. Смотрю на нее – и не верю. Дите!”

“У меня было ночное дежурство… Зашла в палату тяжелораненых. Лежит капитан… Врачи предупредили меня перед дежурством, что ночью он умрет… Не дотянет до утра… Спрашиваю его: “Ну, как? Чем тебе помочь?” Никогда не забуду… Он вдруг улыбнулся, такая светлая улыбка на измученном лице: “Расстегни халат… Покажи мне свою грудь… Я давно не видел жену…” Мне стало стыдно, я что-то там ему отвечала. Ушла и вернулась через час. Он лежит мертвый. И та улыбка у него на лице…”

…………………………………………………………………….

“И когда он появился третий раз, это же одно мгновенье – то появится, то скроется, – я решила стрелять. Решилась, и вдруг такая мысль мелькнула: это же человек, хоть он враг, но человек, и у меня как-то начали дрожать руки, по всему телу пошла дрожь, озноб. Какой-то страх… Ко мне иногда во сне и сейчас возвращается это ощущение… После фанерных мишеней стрелять в живого человека было трудно. Я же его вижу в оптический прицел, хорошо вижу. Как будто он близко… И внутри у меня что-то противится… Что-то не дает, не могу решиться. Но я взяла себя в руки, нажала спусковой крючок… Не сразу у нас получилось. Не женское это дело – ненавидеть и убивать. Не наше… Надо было себя убеждать. Уговаривать…”

“И девчонки рвались на фронт добровольно, а трус сам воевать не пойдет. Это были смелые, необыкновенные девчонки. Есть статистика: потери среди медиков переднего края занимали второе место после потерь в стрелковых батальонах. В пехоте. Что такое, например, вытащить раненого с поля боя? Я вам сейчас расскажу… Мы поднялись в атаку, а нас давай косить из пулемета. И батальона не стало. Все лежали. Они не были все убиты, много раненых. Немцы бьют, огня не прекращают. Совсем неожиданно для всех из траншеи выскакивает сначала одна девчонка, потом вторая, третья… Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К часам десяти вечера все девчонки были тяжело ранены, а каждая спасла максимум два-три человека. Награждали их скупо, в начале войны наградами не разбрасывались. Вытащить раненого надо было вместе с его личным оружием. Первый вопрос в медсанбате: где оружие? В начале войны его не хватало. Винтовку, автомат, пулемет – это тоже надо было тащить. В сорок первом был издан приказ номер двести восемьдесят один о представлении к награждению за спасение жизни солдат: за пятнадцать тяжелораненых, вынесенных с поля боя вместе с личным оружием – медаль “За боевые заслуги”, за спасение двадцати пяти человек – орден Красной Звезды, за спасение сорока – орден Красного Знамени, за спасение восьмидесяти – орден Ленина. А я вам описал, что значило спасти в бою хотя бы одного… Из-под пуль…”

“Что в наших душах творилось, таких людей, какими мы были тогда, наверное, больше никогда не будет. Никогда! Таких наивных и таких искренних. С такой верой! Когда знамя получил наш командир полка и дал команду: “Полк, под знамя! На колени!”, все мы почувствовали себя счастливыми. Стоим и плачем, у каждой слезы на глазах. Вы сейчас не поверите, у меня от этого потрясения весь мой организм напрягся, моя болезнь, а я заболела “куриной слепотой”, это у меня от недоедания, от нервного переутомления случилось, так вот, моя куриная слепота прошла. Понимаете, я на другой день была здорова, я выздоровела, вот через такое потрясение всей души…”

…………………………………………

“Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стене. Потеряла сознание… Когда пришла в себя, был уже вечер. Подняла голову, попробовала сжать пальцы – вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре встречаю нашу старшую сестру, она не узнала меня, спросила: “Кто вы? Откуда?” Подошла ближе, ахнула и говорит: “Где тебя так долго носило, Ксеня? Раненые голодные, а тебя нет”. Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: “Скорей! Быстрей!” И опять – “Скорей! Быстрей!” Через несколько дней у меня еще брали для тяжелораненых кровь”.

“Мы же молоденькие совсем на фронт пошли. Девочки. Я за войну даже подросла. Мама дома померила… Я подросла на десять сантиметров…”

……………………………………

“Организовали курсы медсестер, и отец отвел нас с сестрой туда. Мне – пятнадцать лет, а сестре – четырнадцать. Он говорил: “Это все, что я могу отдать для победы. Моих девочек…” Другой мысли тогда не было. Через год я попала на фронт…”

……………………………………

“У нашей матери не было сыновей… А когда Сталинград был осажден, добровольно пошли на фронт. Все вместе. Вся семья: мама и пять дочерей, а отец к этому времени уже воевал…”

………………………………………..

“Меня мобилизовали, я была врач. Я уехала с чувством долга. А мой папа был счастлив, что дочь на фронте. Защищает Родину. Папа шел в военкомат рано утром. Он шел получать мой аттестат и шел рано утром специально, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте…”

……………………………………….

“Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
- Дайте мне конфет.
Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое – карточки, что такое – блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: “Когда я дорасту до этой винтовки?” И все вдруг стали просить, вся очередь:
- Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
И мне дали”.

“И у меня впервые в жизни случилось… Наше… Женское… Увидела я у себя кровь, как заору:
- Меня ранило…
В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:
- Куда ранило?
- Не знаю куда… Но кровь…
Мне он, как отец, все рассказал… Я ходила в разведку после войны лет пятнадцать. Каждую ночь. И сны такие: то у меня автомат отказал, то нас окружили. Просыпаешься – зубы скрипят. Вспоминаешь – где ты? Там или здесь?”

…………………………………………..

“Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там… Там я стала молиться… Я всегда молилась перед боем, читала свои молитвы. Слова простые… Мои слова… Смысл один, чтобы я вернулась к маме и папе. Настоящих молитв я не знала, и не читала Библию. Никто не видел, как я молилась. Я – тайно. Украдкой молилась. Осторожно. Потому что… Мы были тогда другие, тогда жили другие люди. Вы – понимаете?”

“Формы на нас нельзя было напастись: всегда в крови. Мой первый раненый – старший лейтенант Белов, мой последний раненый – Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и дочерям я показала его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам. Всего из-под огня я вынесла четыреста восемьдесят одного раненого. Кто-то из журналистов подсчитал: целый стрелковый батальон… Таскали на себе мужчин, в два-три раза тяжелее нас. А раненые они еще тяжелее. Его самого тащишь и его оружие, а на нем еще шинель, сапоги. Взвалишь на себя восемьдесят килограммов и тащишь. Сбросишь… Идешь за следующим, и опять семьдесят-восемьдесят килограммов… И так раз пять-шесть за одну атаку. А в тебе самой сорок восемь килограммов – балетный вес. Сейчас уже не верится…”

……………………………………

“Я потом стала командиром отделения. Все отделение из молодых мальчишек. Мы целый день на катере. Катер небольшой, там нет никаких гальюнов. Ребятам по необходимости можно через борт, и все. Ну, а как мне? Пару раз я до того дотерпелась, что прыгнула прямо за борт и плаваю. Они кричат: “Старшина за бортом!” Вытащат. Вот такая элементарная мелочь… Но какая это мелочь? Я потом лечилась…

………………………………………

“Вернулась с войны седая. Двадцать один год, а я вся беленькая. У меня тяжелое ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: “Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь”. Брат на фронте погиб. Она плакала: “Одинаково теперь – рожай девочек или мальчиков”.

“А я другое скажу… Самое страшное для меня на войне – носить мужские трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то… Я не выражусь… Ну, во-первых, очень некрасиво… Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей землянке, и все они в мужских трусах. О, Боже мой! Зимой и летом. Четыре года… Перешли советскую границу… Добивали, как говорил на политзанятиях наш комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас переодели, выдали новое обмундирование и… И! И! И! Привезли в первый раз женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз. Ха-а-а… Ну, понятно… Мы увидели нормальное женское белье… Почему не смеешься? Плачешь… Ну, почему?”

……………………………………..

“В восемнадцать лет на Курской Дуге меня наградили медалью “За боевые заслуги” и орденом Красной Звезды, в девятнадцать лет – орденом Отечественной войны второй степени. Когда прибывало новое пополнение, ребята были все молодые, конечно, они удивлялись. Им тоже по восемнадцать-девятнадцать лет, и они с насмешкой спрашивали: “А за что ты получила свои медали?” или “А была ли ты в бою?” Пристают с шуточками: “А пули пробивают броню танка?” Одного такого я потом перевязывала на поле боя, под обстрелом, я и фамилию его запомнила – Щеголеватых. У него была перебита нога. Я ему шину накладываю, а он у меня прощения просит: “Сестричка, прости, что я тебя тогда обидел…”

“Замаскировались. Сидим. Ждем ночи, чтобы все-таки сделать попытку прорваться. И лейтенант Миша Т., комбат был ранен, и он выполнял обязанности комбата, лет ему было двадцать, стал вспоминать, как он любил танцевать, играть на гитаре. Потом спрашивает:
- Ты хоть пробовала?
- Чего? Что пробовала? – А есть хотелось страшно.
- Не чего, а кого… Бабу!
А до войны пирожные такие были. С таким названием.
- Не-е-ет…
- И я тоже еще не пробовал. Вот умрешь и не узнаешь, что такое любовь… Убьют нас ночью…
- Да пошел ты, дурак! – До меня дошло, о чем он.
Умирали за жизнь, еще не зная, что такое жизнь. Обо всем еще только в книгах читали. Я кино про любовь любила…”

…………………………………………

“Она заслонила от осколка мины любимого человека. Осколки летят – это какие-то доли секунды… Как она успела? Она спасла лейтенанта Петю Бойчевского, она его любила. И он остался жить. Через тридцать лет Петя Бойчевский приехал из Краснодара и нашел меня на нашей фронтовой встрече, и все это мне рассказал. Мы съездили с ним в Борисов и разыскали ту поляну, где Тоня погибла. Он взял землю с ее могилы… Нес и целовал… Было нас пять, конаковских девчонок… А одна я вернулась к маме…”

……………………………………………

“Был организован Отдельный отряд дымомаскировки, которым командовал бывший командир дивизиона торпедных катеров капитан-лейтенант Александр Богданов. Девушки, в основном, со средне-техническим образованием или после первых курсов института. Наша задача – уберечь корабли, прикрывать их дымом. Начнется обстрел, моряки ждут: “Скорей бы девчата дым повесили. С ним поспокойнее”. Выезжали на машинах со специальной смесью, а все в это время прятались в бомбоубежище. Мы же, как говорится, вызывали огонь на себя. Немцы ведь били по этой дымовой завесе…”

“Перевязываю танкиста… Бой идет, грохот. Он спрашивает: “Девушка, как вас зовут?” Даже комплимент какой-то. Мне так странно было произносить в этом грохоте, в этом ужасе свое имя – Оля”.

………………………………………

“И вот я командир орудия. И, значит, меня – в тысяча триста пятьдесят седьмой зенитный полк. Первое время из носа и ушей кровь шла, расстройство желудка наступало полное… Горло пересыхало до рвоты… Ночью еще не так страшно, а днем очень страшно. Кажется, что самолет прямо на тебя летит, именно на твое орудие. На тебя таранит! Это один миг… Сейчас он всю, всю тебя превратит ни во что. Все – конец!”

…………………………………….

“И пока меня нашли, я сильно отморозила ноги. Меня, видимо, снегом забросало, но я дышала, и образовалось в снегу отверстие… Такая трубка… Нашли меня санитарные собаки. Разрыли снег и шапку-ушанку мою принесли. Там у меня был паспорт смерти, у каждого были такие паспорта: какие родные, куда сообщать. Меня откопали, положили на плащ-палатку, был полный полушубок крови… Но никто не обратил внимания на мои ноги… Шесть месяцев я лежала в госпитале. Хотели ампутировать ногу, ампутировать выше колена, потому что начиналась гангрена. И я тут немножко смалодушничала, не хотела оставаться жить калекой. Зачем мне жить? Кому я нужна? Ни отца, ни матери. Обуза в жизни. Ну, кому я нужна, обрубок! Задушусь…”

………………………………………

“Там же получили танк. Мы оба были старшими механиками-водителями, а в танке должен быть только один механик-водитель. Командование решило назначить меня командиром танка “ИС-122″, а мужа – старшим механиком-водителем. И так мы дошли до Германии. Оба ранены. Имеем награды. Было немало девушек-танкисток на средних танках, а вот на тяжелом – я одна”.

“Нам сказали одеть все военное, а я метр пятьдесят. Влезла в брюки, и девочки меня наверху ими завязали”.

…………………………………..

“Пока он слышит… До последнего момента говоришь ему, что нет-нет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый, глаза в потолок, а я ему что-то еще шепчу… Успокаиваю… Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались… ”

…………………………………

“У нас попала в плен медсестра… Через день, когда мы отбили ту деревню, везде валялись мертвые лошади, мотоциклы, бронетранспортеры. Нашли ее: глаза выколоты, грудь отрезана… Ее посадили на кол… Мороз, и она белая-белая, и волосы все седые. Ей было девятнадцать лет. В рюкзаке у нее мы нашли письма из дома и резиновую зеленую птичку. Детскую игрушку…”

……………………………….

“Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с их оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебита. Болтается на кусочках… На жилах… В кровище весь… Ему нужно срочно отрезать руку, чтобы перевязать. Иначе никак. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась на боку, и они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала… Бинтую, а раненый: “Скорей, сестра. Я еще повоюю”. В горячке…”

“Я всю войну боялась, чтобы ноги не покалечило. У меня красивые были ноги. Мужчине – что? Ему не так страшно, если даже ноги потеряет. Все равно – герой. Жених! А женщину покалечит, так это судьба ее решится. Женская судьба…”

…………………………………

“Мужчины разложат костер на остановке, трясут вшей, сушатся. А нам где? Побежим за какое-нибудь укрытие, там и раздеваемся. У меня был свитерочек вязаный, так вши сидели на каждом миллиметре, в каждой петельке. Посмотришь, затошнит. Вши бывают головные, платяные, лобковые… У меня были они все…”

………………………………….

“Под Макеевкой, в Донбассе, меня ранило, ранило в бедро. Влез вот такой осколочек, как камушек, сидит. Чувствую – кровь, я индивидуальный пакет сложила и туда. И дальше бегаю, перевязываю. Стыдно кому сказать, ранило девчонку, да куда – в ягодицу. В попу… В шестнадцать лет это стыдно кому-нибудь сказать. Неудобно признаться. Ну, и так я бегала, перевязывала, пока не потеряла сознание от потери крови. Полные сапоги натекло…”

………………………………….

“Приехал врач, сделали кардиограмму, и меня спрашивают:
- Вы когда перенесли инфаркт?
- Какой инфаркт?
- У вас все сердце в рубцах.
А эти рубцы, видно, с войны. Ты заходишь над целью, тебя всю трясет. Все тело покрывается дрожью, потому что внизу огонь: истребители стреляют, зенитки расстреливают… Летали мы в основном ночью. Какое-то время нас попробовали посылать на задания днем, но тут же отказались от этой затеи. Наши “По-2″ подстреливали из автомата… Делали до двенадцати вылетов за ночь. Я видела знаменитого летчика-аса Покрышкина, когда он прилетал из боевого полета. Это был крепкий мужчина, ему не двадцать лет и не двадцать три, как нам: пока самолет заправляли, техник успевал снять с него рубашку и выкрутить. С нее текло, как будто он под дождем побывал. Теперь можете легко себе представить, что творилось с нами. Прилетишь и не можешь даже из кабины выйти, нас вытаскивали. Не могли уже планшет нести, тянули по земле”.

………………………………

“Мы стремились… Мы не хотели, чтобы о нас говорили: “Ах, эти женщины!” И старались больше, чем мужчины, мы еще должны были доказать, что не хуже мужчин. А к нам долго было высокомерное, снисходительное отношение: “Навоюют эти бабы…”

“Три раза раненая и три раза контуженная. На войне кто о чем мечтал: кто домой вернуться, кто дойти до Берлина, а я об одном загадывала – дожить бы до дня рождения, чтобы мне исполнилось восемнадцать лет. Почему-то мне страшно было умереть раньше, не дожить даже до восемнадцати. Ходила я в брюках, в пилотке, всегда оборванная, потому что всегда на коленках ползешь, да еще под тяжестью раненого. Не верилось, что когда-нибудь можно будет встать и идти по земле, а не ползти. Это мечта была! Приехал как-то командир дивизии, увидел меня и спрашивает: “А что это у вас за подросток? Что вы его держите? Его бы надо послать учиться”.

…………………………………

“Мы были счастливы, когда доставали котелок воды вымыть голову. Если долго шли, искали мягкой травы. Рвали ее и ноги… Ну, понимаете, травой смывали… Мы же свои особенности имели, девчонки… Армия об этом не подумала… Ноги у нас зеленые были… Хорошо, если старшина был пожилой человек и все понимал, не забирал из вещмешка лишнее белье, а если молодой, обязательно выбросит лишнее. А какое оно лишнее для девчонок, которым надо бывает два раза в день переодеться. Мы отрывали рукава от нижних рубашек, а их ведь только две. Это только четыре рукава…”

“Идем… Человек двести девушек, а сзади человек двести мужчин. Жара стоит. Жаркое лето. Марш бросок – тридцать километров. Жара дикая… И после нас красные пятна на песке… Следы красные… Ну, дела эти… Наши… Как ты тут что спрячешь? Солдаты идут следом и делают вид, что ничего не замечают… Не смотрят под ноги… Брюки на нас засыхали, как из стекла становились. Резали. Там раны были, и все время слышался запах крови. Нам же ничего не выдавали… Мы сторожили: когда солдаты повесят на кустах свои рубашки. Пару штук стащим… Они потом уже догадывались, смеялись: “Старшина, дай нам другое белье. Девушки наше забрали”. Ваты и бинтов для раненых не хватало… А не то, что… Женское белье, может быть, только через два года появилось. В мужских трусах ходили и майках… Ну, идем… В сапогах! Ноги тоже сжарились. Идем… К переправе, там ждут паромы. Добрались до переправы, и тут нас начали бомбить. Бомбежка страшнейшая, мужчины – кто куда прятаться. Нас зовут… А мы бомбежки не слышим, нам не до бомбежки, мы скорее в речку. К воде… Вода! Вода! И сидели там, пока не отмокли… Под осколками… Вот оно… Стыд был страшнее смерти. И несколько девчонок в воде погибло…”

“Наконец получили назначение. Привели меня к моему взводу… Солдаты смотрят: кто с насмешкой, кто со злом даже, а другой так передернет плечами – сразу все понятно. Когда командир батальона представил, что вот, мол, вам новый командир взвода, все сразу взвыли: “У-у-у-у…” Один даже сплюнул: “Тьфу!” А через год, когда мне вручали орден Красной Звезды, эти же ребята, кто остался в живых, меня на руках в мою землянку несли. Они мной гордились”.

……………………………………..

“Ускоренным маршем вышли на задание. Погода была теплая, шли налегке. Когда стали проходить позиции артиллеристов-дальнобойщиков, вдруг один выскочил из траншеи и закричал: “Воздух! Рама!” Я подняла голову и ищу в небе “раму”. Никакого самолета не обнаруживаю. Кругом тихо, ни звука. Где же та “рама”? Тут один из моих саперов попросил разрешения выйти из строя. Смотрю, он направляется к тому артиллеристу и отвешивает ему оплеуху. Не успела я что-нибудь сообразить, как артиллерист закричал: “Хлопцы, наших бьют!” Из траншеи повыскакивали другие артиллеристы и окружили нашего сапера. Мой взвод, не долго думая, побросал щупы, миноискатели, вещмешки и бросился к нему на выручку. Завязалась драка. Я не могла понять, что случилось? Почему взвод ввязался в драку? Каждая минута на счету, а тут такая заваруха. Даю команду: “Взвод, стать в строй!” Никто не обращает на меня внимания. Тогда я выхватила пистолет и выстрелила в воздух. Из блиндажа выскочили офицеры. Пока всех утихомирили, прошло значительное время. Подошел к моему взводу капитан и спросил: “Кто здесь старший?” Я доложила. У него округлились глаза, он даже растерялся. Затем спросил: “Что тут произошло?” Я не могла ответить, так как на самом деле не знала причины. Тогда вышел мой помкомвзвода и рассказал, как все было. Так я узнала, что такое “рама”, какое это обидное было слово для женщины. Что-то типа шлюхи. Фронтовое ругательство…”

“Про любовь спрашиваете? Я не боюсь сказать правду… Я была пэпэже, то, что расшифровывается “походно-полевая жена. Жена на войне. Вторая. Незаконная. Первый командир батальона… Я его не любила. Он хороший был человек, но я его не любила. А пошла к нему в землянку через несколько месяцев. Куда деваться? Одни мужчины вокруг, так лучше с одним жить, чем всех бояться. В бою не так страшно было, как после боя, особенно, когда отдых, на переформирование отойдем. Как стреляют, огонь, они зовут: “Сестричка! Сестренка!”, а после боя каждый тебя стережет… Из землянки ночью не вылезешь… Говорили вам это другие девчонки или не признались? Постыдились, думаю… Промолчали. Гордые! А оно все было… Но об этом молчат… Не принято… Нет… Я, например, в батальоне была одна женщина, жила в общей землянке. Вместе с мужчинами. Отделили мне место, но какое оно отдельное, вся землянка шесть метров. Я просыпалась ночью от того, что махала руками, то одному дам по щекам, по рукам, то другому. Меня ранило, попала в госпиталь и там махала руками. Нянечка ночью разбудит: “Ты чего?” Кому расскажешь?”

…………………………………

“Мы его хоронили… Он лежал на плащ-палатке, его только-только убило. Немцы нас обстреливают. Надо хоронить быстро… Прямо сейчас… Нашли старые березы, выбрали ту, которая поодаль от старого дуба стояла. Самая большая. Возле нее… Я старалась запомнить, чтобы вернуться и найти потом это место. Тут деревня кончается, тут развилка… Но как запомнить? Как запомнить, если одна береза на наших глазах уже горит… Как? Стали прощаться… Мне говорят: “Ты – первая!” У меня сердце подскочило, я поняла… Что… Всем, оказывается, известно о моей любви. Все знают… Мысль ударила: может, и он знал? Вот… Он лежит… Сейчас его опустят в землю… Зароют. Накроют песком… Но я страшно обрадовалась этой мысли, что, может, он тоже знал. А вдруг и я ему нравилась? Как будто он живой и что-то мне сейчас ответит… Вспомнила, как на Новый год он подарил мне немецкую шоколадку. Я ее месяц не ела, в кармане носила. Сейчас до меня это не доходит, я всю жизнь вспоминаю… Этот момент… Бомбы летят… Он… Лежит на плащ-палатке… Этот момент… А я радуюсь… Стою и про себя улыбаюсь. Ненормальная. Я радуюсь, что он, может быть, знал о моей любви… Подошла и его поцеловала. Никогда до этого не целовала мужчину… Это был первый…”

“Как нас встретила Родина? Без рыданий не могу… Сорок лет прошло, а до сих пор щеки горят. Мужчины молчали, а женщины… Они кричали нам: “Знаем, чем вы там занимались! Завлекали молодыми п… наших мужиков. Фронтовые б… Сучки военные…” Оскорбляли по-всякому… Словарь русский богатый… Провожает меня парень с танцев, мне вдруг плохо-плохо, сердце затарахтит. Иду-иду и сяду в сугроб. “Что с тобой?” – “Да ничего. Натанцевалась”. А это – мои два ранения… Это – война… А надо учиться быть нежной. Быть слабой и хрупкой, а ноги в сапогах разносились – сороковой размер. Непривычно, чтобы кто-то меня обнял. Привыкла сама отвечать за себя. Ласковых слов ждала, но их не понимала. Они мне, как детские. На фронте среди мужчин – крепкий русский мат. К нему привыкла. Подруга меня учила, она в библиотеке работала: “Читай стихи. Есенина читай”.

…………………………………

“Ноги пропали… Ноги отрезали… Спасали меня там же, в лесу… Операция была в самых примитивных условиях. Положили на стол оперировать, и даже йода не было, простой пилой пилили ноги, обе ноги… Положили на стол, и нет йода. За шесть километров в другой партизанский отряд поехали за йодом, а я лежу на столе. Без наркоза. Без… Вместо наркоза – бутылка самогонки. Ничего не было, кроме обычной пилы… Столярной… У нас был хирург, он сам тоже без ног, он говорил обо мне, это другие врачи передали: “Я преклоняюсь перед ней. Я столько мужчин оперировал, но таких не видел. Не вскрикнет”. Я держалась… Я привыкла быть на людях сильной…”

……………………………………..

Подбежав к машине, открыла дверку и стала докладывать:
- Товарищ генерал, по вашему приказанию…
Услышала:
- Отставить…
Вытянулась по стойке “смирно”. Генерал даже не повернулся ко мне, а через стекло машины смотрит на дорогу. Нервничает и часто посматривает на часы. Я стою. Он обращается к своему ординарцу:
- Где же тот командир саперов?
Я снова попыталась доложить:
- Товарищ генерал…
Он наконец повернулся ко мне и с досадой:
- На черта ты мне нужна!
Я все поняла и чуть не расхохоталась. Тогда его ординарец первый догадался:
- Товарищ генерал, а может, она и есть командир саперов?
Генерал уставился на меня:
- Ты кто?
- Командир саперного взвода, товарищ генерал.
- Ты – командир взвода? – возмутился он.
- Так точно, товарищ генерал!
- Это твои саперы работают?
- Так точно, товарищ генерал!
- Заладила: генерал, генерал…
Вылез из машины, прошел несколько шагов вперед, затем вернулся ко мне. Постоял, смерил глазами. И к своему ординарцу:

- Видал?

……………………………………….

“Муж был старшим машинистом, а я машинистом. Четыре года в теплушке ездили, и сын вместе с нами. Он у меня за всю войну даже кошку не видел. Когда поймал под Киевом кошку, наш состав страшно бомбили, налетело пять самолетов, а он обнял ее: “Кисанька милая, как я рад, что я тебя увидел. Я не вижу никого, ну, посиди со мной. Дай я тебя поцелую”. Ребенок… У ребенка все должно быть детское… Он засыпал со словами: “Мамочка, у нас есть кошка. У нас теперь настоящий дом”.

“Лежит на траве Аня Кабурова… Наша связистка. Она умирает – пуля попала в сердце. В это время над нами пролетает клин журавлей. Все подняли головы к небу, и она открыла глаза. Посмотрела: “Как жаль, девочки”. Потом помолчала и улыбнулась нам: “Девочки, неужели я умру?” В это время бежит наш почтальон, наша Клава, она кричит: “Не умирай! Не умирай! Тебе письмо из дома…” Аня не закрывает глаза, она ждет… Наша Клава села возле нее, распечатала конверт. Письмо от мамы: “Дорогая моя, любимая доченька…” Возле меня стоит врач, он говорит: “Это – чудо. Чудо!! Она живет вопреки всем законам медицины…” Дочитали письмо… И только тогда Аня закрыла глаза…”

…………………………………

“Пробыла я у него один день, второй и решаю: “Иди в штаб и докладывай. Я с тобой здесь останусь”. Он пошел к начальству, а я не дышу: ну, как скажут, чтобы в двадцать четыре часа ноги ее не было? Это же фронт, это понятно. И вдруг вижу – идет в землянку начальство: майор, полковник. Здороваются за руку все. Потом, конечно, сели мы в землянке, выпили, и каждый сказал свое слово, что жена нашла мужа в траншее, это же настоящая жена, документы есть. Это же такая женщина! Дайте посмотреть на такую женщину! Они такие слова говорили, они все плакали. Я тот вечер всю жизнь вспоминаю… Что у меня еще осталось? Зачислили санитаркой. Ходила с ним в разведку. Бьет миномет, вижу – упал. Думаю: убитый или раненый? Бегу туда, а миномет бьет, и командир кричит: “Куда ты прешь, чертова баба!!” Подползу – живой… Живой!”

…………………………………

“Два года назад гостил у меня наш начальник штаба Иван Михайлович Гринько. Он уже давно на пенсии. За этим же столом сидел. Я тоже пирогов напекла. Беседуют они с мужем, вспоминают… О девчонках наших заговорили… А я как зареву: “Почет, говорите, уважение. А девчонки-то почти все одинокие. Незамужние. Живут в коммуналках. Кто их пожалел? Защитил? Куда вы подевались все после войны? Предатели!!” Одним словом, праздничное настроение я им испортила… Начальник штаба вот на твоем месте сидел. “Ты мне покажи, – стучал кулаком по столу, – кто тебя обижал. Ты мне его только покажи!” Прощения просил: “Валя, я ничего тебе не могу сказать, кроме слез”.

………………………………..

“Я до Берлина с армией дошла… Вернулась в свою деревню с двумя орденами Славы и медалями. Пожила три дня, а на четвертый мама поднимает меня с постели и говорит: “Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи… Уходи… У тебя еще две младших сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами… ” Не трогайте мою душу. Напишите, как другие, о моих наградах…”

………………………………..

“Под Сталинградом… Тащу я двух раненых. Одного протащу – оставляю, потом – другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута. И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца… Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике… Там, в дыму, не разобралась… Вижу: человек умирает, человек кричит… А-а-а… Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: “Возвращаться за немцем или нет?” Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови… И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих… Это же Сталинград… Самые страшные бои. Самые-самые. Моя ты бриллиантовая… Не может быть одно сердце для ненависти, а второе – для любви. У человека оно одно”.

“Кончилась война, они оказались страшно незащищенными. Вот моя жена. Она – умная женщина, и она к военным девушкам плохо относится. Считает, что они ехали на войну за женихами, что все крутили там романы. Хотя на самом деле, у нас же искренний разговор, это чаще всего были честные девчонки. Чистые. Но после войны… После грязи, после вшей, после смертей… Хотелось чего-то красивого. Яркого. Красивых женщин… У меня был друг, его на фронте любила одна прекрасная, как я сейчас понимаю, девушка. Медсестра. Но он на ней не женился, демобилизовался и нашел себе другую, посмазливее. И он несчастлив со своей женой. Теперь вспоминает ту, свою военную любовь, она ему была бы другом. А после фронта он жениться на ней не захотел, потому что четыре года видел ее только в стоптанных сапогах и мужском ватнике. Мы старались забыть войну. И девчонок своих тоже забыли…”

…………………………………..

“Моя подруга… Не буду называть ее фамилии, вдруг обидится… Военфельдшер… Трижды ранена. Кончилась война, поступила в медицинский институт. Никого из родных она не нашла, все погибли. Страшно бедствовала, мыла по ночам подъезды, чтобы прокормиться. Но никому не признавалась, что инвалид войны и имеет льготы, все документы порвала. Я спрашиваю: “Зачем ты порвала?” Она плачет: “А кто бы меня замуж взял?” – “Ну, что же, – говорю, – правильно сделала”. Еще громче плачет: “Мне бы эти бумажки теперь пригодились. Болею тяжело”. Представляете? Плачет.”

…………………………………….

“Мы поехали в Кинешму, это Ивановская область, к его родителям. Я ехала героиней, я никогда не думала, что так можно встретить фронтовую девушку. Мы же столько прошли, столько спасли матерям детей, женам мужей. И вдруг… Я узнала оскорбление, я услышала обидные слова. До этого же кроме как: “сестричка родная”, “сестричка дорогая”, ничего другого не слышала… Сели вечером пить чай, мать отвела сына на кухню и плачет: “На ком ты женился? На фронтовой… У тебя же две младшие сестры. Кто их теперь замуж возьмет?” И сейчас, когда об этом вспоминаю, плакать хочется. Представляете: привезла я пластиночку, очень любила ее. Там были такие слова: и тебе положено по праву в самых модных туфельках ходить… Это о фронтовой девушке. Я ее поставила, старшая сестра подошла и на моих глазах разбила, мол, у вас нет никаких прав. Они уничтожили все мои фронтовые фотографии… Хватило нам, фронтовым девчонкам. И после войны досталось, после войны у нас была еще одна война. Тоже страшная. Как-то мужчины оставили нас. Не прикрыли. На фронте по-другому было”.

……………………………………

“Это потом чествовать нас стали, через тридцать лет… Приглашать на встречи… А первое время мы таились, даже награды не носили. Мужчины носили, а женщины нет. Мужчины – победители, герои, женихи, у них была война, а на нас смотрели совсем другими глазами. Совсем другими… У нас, скажу я вам, забрали победу… Победу с нами не разделили. И было обидно… Непонятно…”

…………………………………..

“Первая медаль “За отвагу”… Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: “Вперед! За Родину!”, а они лежат. Опять команда, опять лежат. Я сняла шапку, чтобы видели: девчонка поднялась… И они все встали, и мы пошли в бой…”

+1

30

70-летие бомбардировки Дрездена: оправданное преступление?

Последние месяцы Второй мировой войны. В ночь на 13 февраля 1945 года немецкий Дрезден подвергся серии мощных бомбардировок. Около 800 самолётов Королевских ВВС сбросили на город 1478 тонн фугасных и 1182 тонны зажигательных бомб. Образовался огненный смерч и Дрезден превратился в огромный факел. Утром 14 февраля бомбардировку продолжили ВВС США.

83-летняя Нора Ланг родилась в Дрездене. Ей было 13, когда город разбомбили силы союзников. Вопросы о том, считать ли военным преступлением бомбардировку Дрездена и насколько была оправдана эта операция, до сих пор вызывают споры.

“Бомбы сыпались на нас градом — с оглушающим звуком — как будто горящие угли падали вокруг нас. Этот звук нам был уже знаком”, — рассказывает Нора.

После первой волны бомбардировок Нора и её младший брат спрятались в подвале у соседей, а родители и старший брат вернулись в горящий дом, чтобы спасти имущество. Всего в результате двухдневных авианалётов в городе сгорело 12 тысяч зданий.

Нора Ланг: “Для нашей семьи всё закончилось удачно. Я не хочу плакать об этом, но всё, что произошло тогда — по-настоящему ужасно”.

Главное командование союзных сил включило Дрезден в список целей 8 февраля 1945 года. В меморандуме Королевских ВВС говорилось, что задача операции — ударить по теряющему силы противнику. И заодно устрашить СССР — показав, на что способны союзные войска.

Жертвами авиаударов и пожаров, по официальным даным, стали 25 тысяч человек. Многие сгорели заживо.

Дрезденская архитектура в стиле барокко была известна на весь мир. Город называли “Флоренцией на Эльбе”. Почему именно Дрезден и почему буквально за три месяца до окончания войны? Военные историки говорят, что силы союзников бомбили, в частности, заводы, производившие оружие и оборудование для гитлеровской армии. Дрезден был также важнейшим транспортным узлом.

Исторический силуэт Дрездена восстановлен. После падения Берлинской стены и объединения Германии была заново построена знаменитая церковь Фрауэнкирхе. Но многие историки отмечают, что столица федеральной земли Саксония так и не оправилась от нанесённой травмы.

Автор: Irina Sheludkova

0


Вы здесь » форум для доброжелательного общения » История. Прошлое и настоящее » Помните! Через века, через года,- помните! Память о ТОЙ войне...